Софья Оранская: Творите жизнь!
2019-03-11

Софья Оранская

Софья Оранская – писатель, сценарист, член Международной гильдии писателей.

Лада Баумгартен: Софья, начнем с того, что у вас большой литературный стаж. Расскажите, пожалуйста, как вы пришли в литературу, с чего начинали?

Софья Оранская: Моя поэзия началась, когда я была подростком, примерно в 12-13 лет. У меня сохранились некоторые из тех моих первых стихов и могу вам сказать, что, собственно, поэзией это назвать нельзя, это подростковые попытки стихосложения. Позже я обратилась к прозе, писала рассказы, потом, когда уже работала на «Мосфильме» – сценарии. Настоящая поэзия ко мне «пришла» в уже зрелом возрасте, в 30 лет, когда я приехала жить во Францию, и произошло это самым удивительным образом. Это может показаться странным, но у каждого поэта и писателя свой путь развития. Я вам расскажу, как это произошло. Через известного режиссера Валерия Рубинчика, который работал на «Мосфильме», я в конце 1990-ых познакомилась с живущим вот уже многие годы в Париже художником из Белоруссии Борисом Заборовым, можно сказать, выдающимся художником нашего времени. Как-то раз весной я пришла к нему в гости в павильон, день был чудесный, солнечный, но с Борисом мы спорили чуть не до драки, и всё о чем? Об искусстве, литературе, современной поэзии. В общем, я ушла от него в состоянии «гром и молния», и всё потому, что художник заявил, будто современной поэзии вообще не существует, ну, в смысле того, что всё это полная белиберда. И вы знаете, эта встреча стала каким-то удивительным, таинственным толчком к тому, чтобы я начала, теперь уже по-настоящему, писать поэзию. А дальше, как плотину прорвало.

Лада Баумгартен: У вас изданы 16 сборников поэзии. Это все русскоязычные книги или, в том числе для франкоязычного читателя?

Софья Оранская: Мной написаны 16 сборников поэзии. Изданы 4 полноценные книги. Все изданы в Москве. В четвертую книгу «Эпоха Техно», вышедшую в 2018г. в Москве в издательстве «Вест-Консалтинг», вошли, кроме стихов, еще и мои рассказы, литературоведческие статьи, публицистика. Почему так говорю – «полноценных»? То есть больших по количеству представленных произведений и по объему книг. Что вкупе дает довольно полное представление о моем творчестве в целом. Дело в том, что у нас в России в наше время некоторые поэты, увы, грешат «количеством»  опубликованных книг… Пыль, простите, в глаза пускают, чтобы можно было написать о себе: «У меня изданы 10-15 книг». А на поверку часто выясняется, что это и не книги вовсе. Ну, как можно назвать полноценной книгой брошюру в 30 страниц? Но у меня так получилось, что был долгий перерыв между публикациями: две книги – «На Заре» и «Королевский путь – I» вышли в 1998 и 1999 годах, а следующие две – «Сфера: Территория Любви» и «Эпоха Техно» – в 2017 и 2018 г.г. Так сложилось. Но было много публикаций в СМИ, печатных журналах, альманахах, антологиях, в разных городах – в Москве, Париже, Риге, Нью-Йорке, Красноярске. И еще замечу: те первые две книги были приобретены Национальной Библиотекой Чикагского университета по изучению славянских культур, что для меня, конечно, радостно и почетно. А новая моя книга «Эпоха Техно» была номинирована на российскую Премию «Писатель XXI века» за 2018 год. Что тоже меня очень радует. Был так же ряд других номинаций, на Премии «Поэт года – 2017, 2018 г.г.», «Наследие – 2019» и др. Участвовала в 2018 году в поэтическом фестивале «Эмигрантская лира», который проходил в Париже.

Лада Баумгартен: О чем ваши стихи?

Софья Оранская: Ой-ля, как говорят французы! Вопрос звучит просто, ответить на него сложно. О чем? Каждый сборник был посвящен какой-нибудь тематике: «На Заре» – книга на тему о нашей Цивилизации, о том, как она способна разрушать истинные духовные ценности, ломать струны души. К той книге подошел бы эпиграф, строчка из стихов М. Цветаевой: «Ребенок растет на асфальте/ и будет жестоким, как он». Книга «Королевский путь – I» – рассказ о Женщине. Это книга-Эмоция. Ее прекрасно оформил талантливый художник из Уфы Георгий Карпов, его 14 иллюстраций в книге – истинное украшение сборника. Собирая третью книгу к изданию в 2017 году, решила сделать такую гениальную вещь и большую хитрость одновременно: понимая, что издать все 16 сборников (на это уйдут годы), я взяла и собрала в новый сборник – в Первой части – экстракты из 9 сборников, составив 9 Циклов и, таким образом, знакомя читателя с многоообразием тем и стилей написания. Так, Третий Цикл, взятый из сборника «Париж: шепот в тень, или ноктюрны для Бело-Ликой» посвящен городу Парижу, где я живу с 1990-х годов прошлого века, 4-ый «Мир(ъ), или 55 после войны» – там две части: первая посвящена теме Западной Цивилизации, вторая – там есть глава, где стихи все увязаны между собой в некий вытянутый рассказ об одной большой семье в период до Первой мировой войны, во время войны и после нее… Такое ностальгическое «ретро», как это назвал один художник из Питера, который хотел иллюстрировать мою книгу, но ее издание было отложено тогда (несколько лет назад). «Ретро» – это не просто моя фантазия о той эпохе, это память о моих предках, бабушке Ольге и ее сестре Верочке, обе были из старообрядческой семьи, потом Верочку суровый отец, старообрядец, удачно выдал замуж за купца третьей гильдии из-под г. Владимира, куда она уехала жить из с. Зуева Московской губернии (после 1917 года Орехово-Зуево получил статус города. Я родилась в этом городе). Нарожала много детей. А Ольга, моя бабушка, была барышней строгих нравов, но «идейная», как тогда называли, судьба женщины у печки с кочергой и ухватом и песнями-плачем у кроваток деток ее не интересовала, она уговорила отца старообрядца отпустить ее в Петербург, учиться в Университете. Училась у знаменитого физиолога Лесгафта. В общем, у Ольги потом была жизнь образованной женщины с высшим образованием. А Верочка жила жизнью своих детей. Сестры переписывались, до меня дошли трогательные письма Верочки, датируемые 1905-1910 годами. Есть и письма Ольги. Разный стиль написания этих женщин показывает и различие их характеров. Обе были счастливы. Обеим выпало много горя, как многим людям, после революции 1917 года, в период раскулачивания и экспроприации собственности, позже, в страшные годы 1935-1938 г.г., которые затронули и наш семейный клан: шесть мужчин оказались в Гулаге, вернулись домой только двое. Мне хотелось отдать дань любви к этим людям, этим женщинам…

Пятый Цикл – экстракт сборника «Палевая шкурка» – это Лунный цикл, посвященный Женскому Началу в этом Мире. Шестой – «В Водах жизни и смерти» – посвящен России, более мои думы в тех стихах повернуты в прошлое, осмысление скорбных эпох России, есть и философские стихи-обобщения о судьбе России. Седьмой – «Оправдание воскресения» – о любви и радости Гармонии, о мимолетности этого Чуда любви, об умении ценить редкие моменты этого счастья, которые порой нам посылает судьба. Восьмой Цикл «В свете груш» – это сборник Посвящений, там есть главы – Родным, Подругам, Мужчинам, которые были в моей жизни.

В эту же общую книгу «Сфера: Территория Любви» я включила в отдельной главе стихи, посвященные памяти моего отца, Глеба Владимировича Поспелова, который был человеком энциклопедических знаний, историком и математиком (редкое явление, не правда ли? Оба полушария одинаково талантливы!), краеведом Подмосковья, который очень много сделал для сохранения Памяти и Культуры родного края. Папа был по-своему гениальным человеком, патриотом России, в лучшем смысле этого слова, борцом за сохранение культурного наследия, памятников истории. Я вывезла во Францию огромный архив отца, который разбирала и классифицировала два года! В нем есть уникальные вещи: старинные документы, важные газеты эпохи 1920-1960 гг. (среди которых, газеты эпохи в связи со смертью Ленина, М. Горького, Крупской, Рузвельта, Сталина, большая подборка газет с материалами по процессам над Троцкистским блоком в 1936-37 гг. и многое другое), огромное количество его статей по краеведению Подмосковья, истории г. Орехово-Зуева… Труд его до сих пор не оценен по достоинству. Это, конечно, теперь моя миссия: напечатать сборник его работ, которым он отдал столько сил в течение всей своей жизни. Он был знаком с внуком знаменитого фабриканта Саввы Морозова, его полным тезкой – С. Т. Морозовым, журналистом, который написал – во многом благодаря моему отцу, предоставившим ему много материалов о его предке – книгу о своем деде «Дед умер молодым». Мы с ним были тоже знакомы, после смерти моего отца долгие годы он поддерживал со мной теплые дружеские отношения, искренне радовался моим первым литературным успехам. Там же стихи, посвященные моей дорогой маме, ветерану ВОВ, она воевала на втором Белорусском фронте. Не женское это дело – война. Но и они были там нужны – медсестры, регулировщицы на дорогах. У мамы был эпизод на войне, который она запомнила на всю жизнь. Радостный эпизод! После взятия нашими войсками Минска высший офицерский состав провел праздничный вечер в честь этой Победы. На вечере присутствовал маршал Жуков. И на том вечере… оказалась моя мама, тогда молодая девушка! Туда ее пригласил один офицер, с которым в тот момент у нее была любовная история (он потом погиб на фронте). Она была единственной девушкой на том вечере и танцевала с генералами и офицерами. Но Жуков, увы, не танцевал! Сидел во главе стола и думал о чем-то своем. Так рассказывала мама, которая прожила долгую и непростую жизнь, но всегда умела стойко переносить невзгоды и радоваться всему простому и доброму, что давала ей жизнь.

И, наконец, Девятый Цикл из сборника «Вне Закона, или делириум тременс» – это особая книга для меня, это «путешествие» за пределы земного Бытия, в Ад и Рай, на подобие того, что совершил в свое время великий Данте и описал это в своей гениальной «Божественной комедии». «Переплюнуть» Данте я, конечно, не рассчитывала. Но хотелось «увидеть», что Там, самой. А потом дать свой вариант «картины» Ада и Рая. Надо сказать, я много что интересного Т А М увидела. Но длительные путешествия «по ту сторону» крайне опасны для физического и психического здоровья. Надо сказать, что после написания этого сборника я была настолько внутренне опустошена, что не могла потом ничего писать почти целый год.

Лада Баумгартен: Кандидат филологических наук Э. А. Лаврова, разбирая ваше творчество, прокомментировала так: «Погружаясь в мир ее (С. Оранской) поэзии … ощутимо дуновение поэзии Марины Цветаевой и Владимира Маяковского: страстность и внутренняя напряженность интонаций, футуристические новации и многое другое. … Это составная ауры ее стихов, которые воспринимаются не в «россыпь», а как единый мир, сложный, меняющийся, но постоянно перетекающий из одного состояния в другое. И конца этим трансформациям не видно». Вы можете пояснить читателям нашего интервью и будущим читателям ваших стихов о трансформации вашей поэзии. Вы экспериментируете, ищите новые формы? Все-таки мне кажется, что стихи Цветаевой и Маяковского – это два противоположных, если так можно высказаться, течения? Или нет? Как вам удается осуществлять переход от одного к другому? Это зависит от ситуации, душевного настроя, или вы сами по себе бываете разной и по-хорошему непредсказуемой? И все-таки чье творчество вам ближе – Цветаевой, прежде всего, пишущей о любви, расставании и разлуке, жизни и смерти, о душе и Боге, или же Маяковского, у которого в стихах всегда что-то неожиданное, непредсказуемое и в то же время мощное, как удар молотом? Почему?

Софья Оранская: Вы знаете, углубляться в «кухню» поэтического творчества – это и самому-то поэту «опасно», а уж рассказывать другим, «посвящать» читателей и вовсе не нужно. Вспомнился такой случай, из другого вида искусства – театра (который мне близок, как и кино). Была такая великая грузинская актриса Верико Анджапаридзе (в виде замечания: в 1992 г. британской энциклопедией «Who is Who » она была включена в десятку самых выдающихся актрис XX века). Однажды (она была еще молодой актрисой, но у которой уже был виден большой талант) она играла какую-то главную роль в театре. И вот в один момент она там, босиком, вдруг вставала на цыпочки и так ходила по сцене. Один театральный критик ей задал вопрос: «Как вы нашли такой гениальный ход? Ведь это получилось потрясающе!» И вдруг актриса смутилась: «Я сама не знаю». А потом признавалась, что после этого вопроса… ей стало трудно в той сцене вставать на цыпочки! Просто этот «трюк» был найден интуитивно! А когда его вывели на уровень сознания, актриса потеряла «состояние»! Так и в поэзии. Всё проходит по каким-то тонким нашим внутренним сферам, астрально-эмоциональным планам-телам, и далеко не всё нужно анализировать логическим скальпелем и выводить на каузально-логический уровень. От этого, знаете ли, и сам творческий процесс может пострадать!

Что касается «влияний» Цветаевой и Маяковского, это не «влияния» собственно, а просто духовная близость к обоим поэтам. Несмотря на явные различия и принадлежность к разным литературным течениям, у них есть и общее: я бы сказала, мощная и во многом трагическая страстность их поэзии, во-первых, и поиски в области языковой и формальной структуры, в области стихотворной формы. То, что наблюдается и в моем поэтическом творчестве. Как-то в личном разговоре Никита Алексеевич Струве (славист, философ, издатель ИМКА-ПРЕСС в Париже, Лауреат Гос. Премии РСФСР), когда мы с ним разговаривали на тему о современной поэзии, сказал такую сакральную фразу: «Форма устала». Он имел в виду классическая форма ямбов и хореев. Вы понимаете, какая штука: пишут сейчас невероятно много. И надо сказать, и на первый взгляд, довольно талантливо. Но если брать смысловой ряд современной поэзии: найти какие-то новые Идеи уже практически невозможно. Всё уже сказано… древними эллинами, римлянами, потом во французской Поэзии (замечу, ее История – почти тысячелетняя, в отличие от русской, которой менее трех веков). Затем – в нашей великой русской Поэзии, от Ломоносова, через Пушкина и Серебряный век, поэтических «бунтарей» 1920 гг. уже советской России и позже – нового всплеска Поэзии – «шестидесятников». А в нашем времени и его поэтическом пространстве пока трудно разобраться… Так если с идейно-смысловой точки зрения уже трудно сказать что-то новое, то что остается настоящему поэту в нашу эпоху? На мой взгляд, разработка в области поэтической Формы. Вот чем я и занималась в течение многих лет – в своей поэзии. И в этом смысле, мне, конечно, очень близка М. Цветаева, которая шла с годами по пути усложнения языковой и формальной структуры своих стихов, что, кстати, послужило причиной ее отторжения в русской среде нашей русской литературной диаспоры в Париже 1920-30 гг., где у большинства поэтов преобладали тенденции «упрощения», языковой, лексической «простоты», «ясности мысли», желание писать в традициях реализма и акмеизма. М. Цветаева же оказалась «за бортом» этого корабля, на котором было большинство поэтов русской диаспоры той эпохи в Париже, и это поэтическое одиночество мучительно переживала. Но у М. Цветаевой тех лет есть нечто, что мне не нравится: ее стихи энергетически «тяжелые», в них тяжелая – как я называю – свинцовая энергетика. Мне в этом ее пространстве трудно дышать, не хватает кислорода. Поэтому люблю Маяковского. С его кислородной разреженностью. И мне очень близки его поиски в области словообразования, а не только обновления ритмического ряда. В моем поэтическом творчестве тоже очень много разработок именно в этой области: словообразование, неологизмы. Близка мне так же и одна из его тематик, идей-фикс в его творчестве: борьба против обывательщины и пошлости, тихого, примиряющего всех со всеми «болотца» успокоенности и принципа невмешательства ни во что. Надо сказать, что Никита Алексеевич Струве в письме, которое мне когда-то написал (я его храню в моем большом архиве) отметил мою близость как к творчеству М. Цветаевой, так и к творчеству В. Маяковского.

И странными путями меня по жизни приводило к ней! Сначала, 15 лет назад, я познакомилась здесь в Париже с пожилой уже тогда поэтессой, бывшей блокадницей, истинной интеллигенткой России, Фаиной Загреба, она тогда вела свою поэтическую студию, был издан маленький сборник, куда вошли поэты этой студии, издан… от Дома-музея М. Цветаевой в Москве. Мои стихи туда не попали, т. к. сборник уже был опубликован (но у меня к этому времени уже вышли две мои книги). Но через Фаину Загреба я познакомилась с руководителями этого московского Дома-музея М. Цветаевой и не раз бывала там… В эти же годы меня снова «привело» к ней. Познакомилась, опять же в Париже, с выдающимся коллекционером русского культурного наследия во Франции Ренэ Герра, он пригласил к себе домой под Парижем, где он показывал свою потрясающую коллекцию. Экскурсия по дому длилась часа три, я была просто потрясена составом коллекции, восхищена гениальностью этого человека, который отдал многие десятилетия своей жизни на то, чтобы собрать и сохранить все эти сокровища русской Культуры во Франции… И вдруг в какой-то момент он мне дает в руки старый лист исписанной бумаги, ясно, что это письмо… Я начинаю читать… и узнаю почерк и стиль Марины Цветаевой! Я была, честно сказать, ошарашена: мне в руки дали письмо М. Цветаевой. Почему именно мне? Не думаю, что этот выдающийся коллекционер и очень тонкий, умный, интуитивно чувствующий людей человек дал бы в руки такую ценность любому посетителю его коллекции (а самых разных творческих людей, поэтов, писателей, искусствоведов, художников и т. д. в его дом приходили немало, но надо заметить, далеко не всех желающих увидеть его «сокровища» он у себя принимает).

И вот совсем недавно опять «встреча» с М. Цветаевой: открылся дом-музей М. Цветаевой под Парижем, в Ванве, в доме, где она жила в 1934-1938 годах, то есть последние годы ее жизни во Франции. История открытия такова: Ренэ Герра знаком с одним французом по имени Флоран Дельпорт, рассказал ему об этой квартире в доме в Ванве. Тот загорелся идеей создать там музей М. Цветаевой. Купил у бывших собственников, которые понятия не имели о нашем великом поэте, ту квартиру и создал музей. В феврале меня пригласили туда. Был литературно-музыкальный вечер, где читала свои стихи, посвященные М. Цветаевой, замечательная поэтесса из Москвы Галина Балебанова, я и поэт из Киева (которая так же живет в Париже) Леся Тышковская. Леся в паре с Флораном пела на стихи М. Цветаевой и на свои стихи, оба попеременно играли на пианино. Вообще, вечер получился по-настоящему творческий, посвященный памяти М. Цветаевой.

Я вам здесь приведу пример – мое стихотворение – в котором соединяются тенденции от М. Цветаевой и от Маяковского:

***
Ты думаешь – в том Смерть –
что Ты – умрешь?
Ошибаешься. Смерть в том,
что ты умрешь когда –
ничего от Мира
уже не ждешь.
И даже той – которой
растопить лёд
не стоит труда.
А ТЫ –
всё боишься
сказать (и ветру)
«ДА».
Ты думаешь – в том Смерть,
что ты умрешь?
Ошибаешься. Смерть – когда ТЫ
и давно уже никому
не поешь.
Прости. Скажу Правду:
Всё в ВЕРЕ.
И не пытайся – не ищи
Меры:
потому что я…
(всеми с нами любя)…
И дальше «ДАЛЬ»
и может… Всё бред!
О НЕТ!..
Ты думаешь: это…
а просто как Свет
ИЗ…
А это –
НИЦ.
Прости:
скажу Правду:
Ничего – не надо
КОГДА…
«О, ДА!»
И завтра… А ты
снова люби…
Летят цветы
прямо на край…
А я
буду знать – где-то храня…
И может ТО ЛИ?
(И стало быть, глубже…)
Талисман, который…
только н а м-и-
нужен.
Прости – скажу
Правду:
Тебе-и-Там
Ничего-не-надо.
Потому что всё просто
– и где-то ВСЁ РЯДОМ.
И, пожалуй, всё так же и
Всё в – ВЕРЕ.
И не пытайся –
не ищи МЕРЫ.
Потому что – Незабвенным и Вечным –
НАМ
написан Путь Длинный
прямиком:
в ВАЛГАЛЛ.

Хочу добавить: со смысловой точки зрения, мои стихи сложны для восприятия. В них нет «ясности» в традициях реализма и акмеизма. Смысл часто бывает «упрятан», до него надо еще «докопаться». Там «зарыты» кладези моих философских (ведь не зря же я училась в Сорбонне на факультете Славянской Цивилизации на метризе по курсу «Развитие философской мысли в России», но там были и все отсылки к немецкой, прежде всего, философии) и эзотерические знания. И я думаю, что в этом – мой вклад в литературу. Почему так пишу? Во-первых, так дано Свыше. Во-вторых, потому что считаю, что такие Знания могут раскрыться только пытливым до истинных знаний душам. По моему убеждению, чтение литературы – это своеобразная работа души. Дать читателю готовые ответы на «проклятые» вопросы – это не мое. Читатель – это не губка, которая просто пассивно впитывает влагу знаний. Он со-творец, со-участник, со-переживатель. Он должен прикладывать энное количество душевной и разумной энергии, когда обращается к литературному призведению, в том числе, и к поэзии.

Вот в данном стихотворении, например, слово «ты» написано несколько раз и по-разному: «Ты», «ТЫ», «ты». Это не ошибка набора! Ключик к пониманию таков: мы все состоим из разных «я», в нас несколько тел: эфирное, каузальное (логически-разумное), астральное (эмоциальное), атманическое (душа) и т. д. Высшее счастье – когда между ними всеми есть согласие, гармония. Но так почти никогда не бывает. Потому что то, что нам диктует Разум (каузальное тело), часто отторгается астральным (нашими эмоциями) и т. д. Отсюда все наши страдания и атманическое тело (душа) мучается в метаниях между «да» и «нет». Найти МЕРУ, золотую середину в этой жизни для человека, который умеет сильно любить, непросто или вообще невозможно. Отсюда такой конец в данном стихотворении – опять же противоречивый, парадоксальный по Лермонтову (которого я тоже люблю с отрочества, когда помнила его чуть ли не все стихи и поэму «Демон» наизусть) – где же выход? В ВЕРЕ. Имеется в виду, наша христианская Вера. Вера во Спасение через Христа. Вот ведь, кажется, Простой Ответ на разрешение раздирающих Душу противоречий. Но в конце «вырисовался»… языческий и даже неславянский, из германо-скандинавской мифологии, Валгалл (правильно «Валгалла», но здесь сознательно изменен род, женский на мужской). Откуда он вдруг здесь появился в конце стихотворения? А поди знай. Стихи пишутся хоть и рукой поэта, а все равно Свыше. Так уж постфактум мне самой стало понятно: Путь в Валгалл дан далеко не каждому. Туда вход – лишь «Бойцам», и с чистой душой.

Лада Баумгартен: В вашем багаже есть еще двухтомник с культуро-социологическими эссе «Франция, семь лет размышлений». Эта книга о вас во Франции или ваши наблюдения за парижанами, их бытом, культурой, о чем-то еще?..

Софья Оранская: Да, это большое эссе. Полностью еще не вышло. Но был напечатан большой экстракт из него, сначала в толстом печатном журнале «День и Ночь», а в прошлом году в моей новой книге «Эпоха Техно» (стихи, проза, публицистика, изд-во «Вест-Консалтинг», М., 2018). Замечу, вышли прекрасные рецензии на эту книгу в Москве. А сама книга была выдвинута на Премию «Писатели XXI века», от издательства «Вест-Консалтинг», и во многом благодаря именно этому моему произведению. Что мне, конечно, очень приятно. И всем нравится это эссе. Прежде всего, богатым сбором материала о жизни во Франции и умением анализировать этот материал. Жить в чужой стране и не знать ее, это, по меньшей мере, неуважение к ней. А живу я здесь давно, с 1990-х годов. И в какой-то момент мне захотелось поделиться своими знаниями об этой прекрасной стране, но показать не только шикарные «витрины», но жизнь, как она есть. Конечно, в моем видении. Но чтобы не быть голословной, я там привожу конкретные данные, взятые из статистического центра в Париже и из многих прочитанных мною книг на эту тему. А главное, конечно, это мои собственные наблюдения! Книга разбита на много глав, каждая глава посвящена какой-либо теме: «Французская семья», «Эмиграция», «Русские по Франции», «Буржуазия и Аристократия», «Медицина», «Культура», «Наука», «Юстиция», «Отдых по-французски» и многое-многое другое. Если кому-то интересно, большой отрывок из эссе можно прочитать на сайте журнала «День и Ночь».

Лада Баумгартен: Роман «Исповедь женщины нового тысячелетия» – вот это, наверное, о вас? О чем вы рассказываете на страницах этой книги? Есть ли она в русском варианте или только на французском языке? Вы сами пишете на французском или это перевод?

Софья Оранская: Роман был написан сразу по-французски. Писать было, конечно, очень трудно, прежде всего, потому что не на родном языке. Поэтому долго, два года. Там есть много автобиографического. В романе описаны события в России – в провинции и в Москве – периода конца Перестройки и после распада СССР. Роман пока не издан во Франции, возможно, это будет в конце этого года, т. к. ведутся переговоры с одним издательством в Париже, но будучи суеверной, не хочу пока ничего предсказывать.

Лада Баумгартен: А как вы оказались во Франции? Можете рассказать? В свое время вы работали на Мосфильме. Вы писали сценарии, были актрисой? С кем вам довелось сотрудничать в рамках мосфильмовских проектов?

Софья Оранская: Так вышло. Я всегда говорю, что это Судьба, потому что, в отличие от многих, которые рвались уехать после развала СССР заграницу, в 1990-ые годы, я таких целей не преследовала. Я работала в это время на киностудии «Мосфильм» в Москве. Работала как раз в этот момент на совместном франко-русском фильме, где познакомилась со звукооператором-французом (тогда он был першманом). Думала, что будет очередная любовная история, а потом французы уедут и на том всё закончится (знаете, в кино часто так бывает: по окончании съемок любовные приключения заканчиваются, и, как правило, никто никому скандалы не устраивает, чаще всего у всех эти временные союзы мирно распадаются). А он влюбился по-настоящему! Так это было неожиданно. Потом приехал опять, просто, чтобы снова встретиться и поближе друг друга узнать. А потом… предложил замуж. Всё это было очень романтично! Вспоминаю с ностальгией это время. И даже то, что творилось в эту тяжелую эпоху за стенами «Мосфильма» (в магазинах пусто, продукты по талонам), как-то не ощущалось и не помнится. Просто, знаете ли, молодость, интересная работа, знакомства с талантливыми людьми, влюбленность!

А насчет Судьбы. Ведь это правда. Потому что на том фильме было много красивых девушек, которые на нем работали и тоже все перезнакомились с французами на фильме. Я их всех знаю. Но ни у одной не сложилось так, чтобы их мужчины им предложили замуж. У двух девушек долгие мытарства потом были – обе были влюблены в своих французов, потом приезжали к ним в Париж. Но так ничего и не получилось. Замуж они их не звали. Обе вернулись в Москву, и там потом устроили свою личную жизнь (надеюсь, что они счастливы!).

Работала я в то время в группе по костюмам. Времена были тяжелые, литературу пришлось оставить. Но я ничуть не жалею, что какой-то период работала не по своей специальности диплома русского языка и литературы. Я вообще считаю, что этот период на «Мосфильме» – один из самых ярких и оставивших неизгладимый след в моей жизни. А с какими большими личностями довелось тогда поработать! На фильмах Э. Рязанова, Н. Михалкова, А. Кончаловского, С. Дружининой, С. Колосова, И. Гостева и других. Одевать таких актеров, как Армен Джигарханян, Лев Дуров, Валентин Гафт, Леонид Броневой, Александр Белявский, Леонид Куравлев, Петр Мамонов, Борис Плотников, Валерий Носик, Роман Карцев, Вячеслав Невинный, Александр Пашутин, и таких актрис, как Людмила Касаткина, Наталья Гундарева, Татьяна Васильева, Лия Ахеджакова, Ирина Метлицкая, Любовь Полищук, Наталья Крачковская и многих других! И вообще, съемочный процесс, киноэкспедиции в разные города, в Питер несколько раз – при всех сложностях, это было чудесно. И сама работа с костюмами, особенно было интересно работать на исторических фильмах, с костюмами эпохи XIX века. В общем, это был период внутреннего обогащения.

А какой же был тогда высокий профессиональный уровень всех участников съемочного процесса! Кино – это ведь коллективное Творчество, в отличие от творчества поэта, писателя, художника, работающих в одиночку. И лучшие фильмы, где всё сходится, это значит: оригинальный сценарий, крепкая рука режиссера, сильные актеры, творческий подход оператора, художников по декору и костюмам и их групп, звук, гримеры, пиротехники, каскадеры, а после съемок – монтаж (как верно знают в кино, это не просто склеивание пленки! Но в наше время другая, конечно, техника). И общение со всеми этими высококлассными профессионалами было настоящим духовным обогащением для меня.

А насчет моего «актерства»: я ведь в юности, после школы, поступала в театральные училища в Москве на актерский, но везде «провалилась». И пошла на литфак. И позже поняла: это было верное решение! Ведь все вокруг говорили, что у меня есть явные литературные задатки. И позже, когда работала на «Мосфильме», еще раз убедилась: из меня бы не вышло хорошей актрисы, я это знаю. И вообще актерская профессия – тяжелейшая. Потому что очень зависимая от других. От режиссеров театра и кино. В этой профессии многое зависит, увы, не от таланта, а от способности «пробиваться», ладить с людьми и просто от его Величество Случая. Но в кино я все-таки снялась! В эпизодах. В двух фильмах. В том, на котором сама работала. И позже, уже во Франции, во французском фильме о жизни писателя, в зрелые годы Министра Культуры Андре Мальро. Он был знаком с М. Горьким. В фильме есть эпизод, когда Мальро приезжает к нему со своей молодой женой, но встреча происходит не тет-а-тет, а с группой делегации советских писателей. Вот в этом эпизоде я снималась, в составе писателей. Сидела за одним столом с Андре Мальро и рядом с М. Горьким (с актерами, конечно, которые их играли), которому подавала реплики! В общем, как-то символично, не правда ли? Так что моя мечта сняться в кино осуществилась!

А по поводу проектов: на данном этапе жизни возвращаюсь к тому, чем занималась много лет назад, к сценариям. Задумок, сценарных идей много! Но в кино не принято говорить о том, что еще не получило реализации. Но надеюсь, что какие-то из моих планов в этом направлении будут реализованы.

Я бы здесь еще сказала о влиянии кинематографа на мое поэтическое творчество. То, что я училась во ВГИКе на сценарных курсах, и еще более то, что работала в съемочных группах и видела весь процесс киносъемок, всё это позже отразилось на моей поэзии и повлияло следующим образом: мои поэтические сборники написаны по принципу «сценария». Стихи объединены не просто общей темой, а там есть как бы «история», протянутая через всю книгу. В некотором смысле – роман в стихах. Не знаю, писал ли кто-нибудь так до меня или это мое «изобретение», одно могу сказать: стихи мои в каждой книге очень крепко связаны между собой общей линией.

Лада Баумгартен: Что для вас кино? Поддерживаете ли связи с бывшими коллегами, или это уже пройденный этап?

Софья Оранская: Без кинематографа у меня нет жизни потому что мой муж-француз – теперь он известный звукооператор, который за 35 лет творческой карьеры во французском и даже американском кино работал на фильмах многих очень известных французских режиссеров и почти со всеми большими французскими актерами и актрисами. Кино всегда рядом, всегда со мной по этой причине. Сохранились и связи на «Мосфильме». Когда бываю в Москве, обязательно приезжаю туда, встречаюсь с моими друзьями.

Лада Баумгартен: Софья, сегодня вы член сразу нескольких писательских союзов, в том числе литературно-художественной ассоциации «Анна Ярославна». Скажите, а кем организована эта ассоциация, какие интересные дела и проекты она осуществляет? Я думаю, что практически не найдется человека, кто бы ни слышал о королеве Франции, супруге Генриха I, но признаюсь, я, например, даже предположить не могла, что ее имя станет объединяющим творцов. Есть этому какая-то подоплека?

Софья Оранская: Да, была такая Ассоциация в Париже, объединявшая русских поэтов и писателей. Создатель ее – поэт и писатель из Кишинева Борис Куделин, милейший был человек. Мы с ним были знакомы много лет. Но когда он умер, так случилось, что не оказалось людей, которые бы взяли на себя руководство Ассоциацией, и она прекратила свое существование. Так, увы, бывает.

Вообще, немного удаляясь от данного вопроса, скажу о другом. Мне как-то в жизни очень повезло на Встречи с невероятно интересными творческими людьми, в разных областях культуры – в области кинематографа, литературы, живописи. Была знакома с Олегом Янковским. Он снимался в фильме, на котором работал когда-то мой муж, фильм А. Адабашьяна «Мадо, до востребования» (фильм был номинирован на французскую кино-премию «Сезар»). Все съемки проходили во Франции, в маленьком городке. Мы позже с моим мужем посетили этот городок, он рассказывал, где и как проходили съемки. А с Олегом Ивановичем у меня были теплые, дружеские отношения в течение нескольких лет. Он был потрясающий собеседник, тонкий, интуитивный, мудрый человек. В нем был какой-то аристократизм поведения, в лучшем смысле этого слова. Была знакома с Николаем Караченцовым. Хотели с ним записать песни на специально написанные для этого случая мои стихи, но этому проекту было не суждено осуществиться. Тяжело переживала ту трагедию, когда он разбился на машине в 2005 году и его уход в 2018 году. Он был необыкновенный человек, а уж какой талантливый – это все знают. И на самом деле очень глубокий и ранимый, хотя часто его воспринимали как этакого «простого парня». Надо сказать, он очень любил простой народ, в нем не было ни грамма снобизма. И народ его любил. Истинно народный артист России.

Повезло мне с моими близкими родственниками. Об отце и маме я уже говорила. Но и весь семейный клан со стороны отца вспоминаю с нежностью и благодарностью: настоящие русские интеллигенты, тети, кузины, кузены, как-то сложилось, что почти все были либо учителями с математическим уклоном, либо врачами. Любимая тетя была, как и дед, ее отец и моего папы, библиотекарем, затем директором библиотеки. С чувством любви и благодарности ко всем ним вспоминаю мои детские годы, когда все собирались летом в нашем доме в г. Орехово-Зуево на чай и пироги с домашним вареньем… Любовь к книге была привита с раннего детства моим отцом и его сестрой, моей тетей-библиотекарем, Натальей Владимировной Поспеловой. Конечно, я не могла обойти стороной их в своем творчестве и посвятила им целые циклы в моих сборниках.

Повезло мне даже и с глубинными корнями. Отец-историк составил генеалогическое древо аж до шестого колена! Рассказывал о многих людях в нашем роду. И какие интересные были личности! В роду были четыре православных священника! Были польские дворяне (но это – для меня далековато – пятое колено). Полковник царской армии Петропавловский, который жил с большой семьей в г. Владимир, он был награжден государем высшей наградой – орденом Св. Анны за служение Отечеству. Мы долго поддерживали связь с его потомками. Поэт К. Бальмонт был женат на моей родственнице из этого рода, но у них не было детей. Один из самых интересных людей в роду был Лебедев, заведующий-управляющий московскими училищами и историк. Достоверно известен следующий факт: именно он когда-то принимал экзамен по истории у молодого Льва Толстого и поставил ему знаменитую единицу. Эта история описана великим писателем в его новелле «Детство, отрочество, юность» в главе «Единица». Мой папа негодовал по этому поводу. Потому что (как рассказывала ему его бабушка, прямая наследница Лебедева), историк на самом деле не был таким ужасающе противным, как его описал Лев Николаевич, а был добрейшим человеком, взял на свое попечение двух племянниц из Тамбова, когда умерла его еще молодая сестра, привез их в Москву и дал обеим прекрасное образование. Но он был педагогом, а это, конечно, предполагало строгость в отношении учеников! Будь это и сам Л. Толстой… в ту пору никому еще неизвестный графский сын! А внучка Лебедева, Александра (бабушка моего отца) стала потом одной из первых Женщин-Врачей в России! Она училась на первых открытых для женщин медицинских курсах Университета. Знаете, в большом архиве моего отца я обнаружила ее аттестат зрелости по окончании московской гимназии, которую она закончила с отличием. Но что меня больше всего поразило в документе, это вписанное туда «сословие». Там написано – «из дворян». Папа об этом никогда не рассказывал и документ этот прятал. В советское время о дворянских корнях надо было помалкивать. Но аристократизм – это не просто принадлежность к «голубой крови». Как сказал в одном интервью А. Кончаловский: «И аристократ может быть свиньей». У Александры ее принадлежность к дворянскому роду выразилась в понимании, что такое «Честь обязывает». И всю жизнь она следовала этому критерию, уже в советское время, передавая своим детям и внукам свои большие знания в области медицины, языков (знала четыре иностранных языка!) и вообще моральных ценностей. Ее муж, мой прадед, был знаменитым во Владимирской губернии врачом, статским советником – Александр Николаевич Поспелов. Во время приезда царя Николая II в г. Владимир присутствовал на официальной церемонии вместе с графом и графиней Храповицкими, с которыми дружил… В городе, где он жил под Владимиром, есть улица, а там дом, в котором он жил с семьей. Улица названа его именем (так же, как и местная городская больница). На доме висит табличка «Здесь жил доктор А. Н. Поспелов». В городе есть музей, где большая часть экспозиции посвящена ему. А в прошлом году главный врач больницы учредил Медаль имени А. Н. Поспелова с его фотографией (я им ее предоставила из своего архива), которую будут вручать медикам за вклад в области медицины. Это какой же надо было быть необыкновенной личностью, чтобы уже в наше время – когда вообще-то всё добро и талант часто так быстро забываются после ухода человека в миры иные – власти, работники музея, медики захотели бы сохранить его память для потомков?! Были и другие интереснейшие люди в этом роду, обо всех здесь не расскажешь! Но что самое главное в этом Знании моего рода: я думаю, что уже с детства это знание наложило на меня важнейший отпечаток – понимание, что я тоже должна «соответствовать». Пусть в ином качестве. Но я не имела права стать простым «обывателем», живущим одним днем и ради своего маленького эгоистичного «интереса».

Повезло мне и со «встречами» с великими поэтами Прошлого! С Блоком. С М. Цветаевой. С В. Высоцким. Три важнейшие «Встречи» в моей жизни! Мне довелось держать в руках вторую посмертную маску Блока. Судьба свела меня с одной художницей и переводчицей (рус/фр), Юлией Зуевой, которая работала на одном со мной франко-русском фильме. Была у нее в гостях, в Москве. Долго с ней говорили о литературе, театре, поэзии. И вдруг… приносит из другой комнаты… эту маску и дает мне в руки! Это было потрясающе, держать в руках посмертную маску Блока! О письме М. Цветаевой я уже рассказывала. Что касается В. Высоцкого, то здесь вообще много мистических странностей в моей жизни. Потому что так сложилось, что в моем окружении оказалось много людей, которые его лично знали и много разного о нем рассказывали из личных своих знакомств с ним… У меня в результате возникло ощущение, что я сама его лично знала. А в 2015 году Марина Влади продавала практически всё свое движимое наследство на аукционе в Париже, многие свои драгоценности, часы, подаренные большими художниками картины, даже свои кино-премии, среди них – Золотую Пальмовую Ветвь каннского фестиваля! И, по-моему, самую важную ценность – последнюю – бронзовую – посмертную маску В. Высоцкого. За день до аукциона, как это всегда бывает, все желающие могут придти, чтобы посмотреть в витринах всё, что потом продается. Я пришла, чтобы увидеть эту маску. Попросила вынуть ее из витрины. И… держала ее в руках. Честно признаться, хотела купить. Хотя это было бы большой материальной жертвой для меня. Но на следующий день, на аукционе, цена так выросла, что мне это уже было «не по карману». Ее продали за 55.000 евро. Парадоксом было другое. Эксперты-оценщики думали, что маска уйдет за 100 тысяч евро (а стартовая цена была 20 тысяч евро). Но все были поражены, что за эту сумму было куплено последнее стихотворение В. Высоцкого, посвященное Марине Влади, написанное на открытке! Кто купил эту открытку, так же, как и более половины всего остального, всем на аукционе было известно. Один миллионер из Сибири, поклонник творчества В. Высоцкого. Его самого там не было. Была его жена, которая сидела через два ряда передо мной и неустанно подымала пальчик… Она же «отбила» у меня и покупку Пальмовой Ветви Марины Влади, которую я хотела приобрести, когда сразу, почувствовав сзади «конкурента», подняла цену… в 10 раз! А кто купил последнюю маску В. Высоцкого – неизвестно! Данный миллионер почему-то не захотел ее брать. Я потом общалась с экспертом коллекции, пыталась вытянуть из него информацию. Но он был стоек в молчании, как партизан.

Эти три «Встречи» с великим поэтами России мне дороги! И вижу я в этом какой-то мистический Знак.

А здесь во Франции мне тоже повезло со Встречами с очень талантливыми людьми! Здесь всегда была очень насыщенная жизнь в художественных кругах русской диаспоры. Такие все талантливейшие личности: художники (с ними у меня как-то лучше всего складываются отношения) Сергей Чепик, Борис Заборов, Валентин Самарин (Тиль), Виталий Стацынский, Владимир Кара (много работал и для балета как художник декоратор, был знаком с Нуреевым), художница и прекрасный иконописец Алфия Хафисова, Володя Попов-Масягин (он женат на племяннице Марины Влади), Маша Володина-Винтерштейн, Анна Филимонова, Людмила Гонцовская; поэты Алексей Хвостенко, Ирина Карпинская, Кристина Белоус-Зейтунян (она же прекрасный литературный переводчик с русского на французский, а так же художница), Владимир Наумов (а так же писатель, одинаково хорошо пишет как по-русски, так и по-французски), Леся Тышковская; писатели Юрий Мамлеев, Борис Носик, Маргарита Лурье, Кира Сапгир, Вадим Нечаев, Борис Куделин, Людмила Маршезан, Андрей Корляков (он, скорее, историк-собиратель памяти о русских эмигрантах, выпустил несколько потрясающих фото-альбомов, среди которых «Русская эмиграция в фотографиях, 1917–1947»,«Великий Русский исход, Европа, 1917–1939»); поэты-барды – Валера Винокуров, Михаил Богатырев, Кирилл Терр и, конечно, никем незаменимый Петр Капличенко, который потрясающе пел песни В. Высоцкого; славист, философ, издатель Никита А. Струве, коллекционер русского наследия Ренэ Герра, хранитель памяти М. Цветаевой, создатель дома-музея под Парижем Флоран Дельпорт; журналист, учредитель русской Общины Андрей Гульцев, замечательные фото-художники Алексей Терзиев, Валерий Савельев, Владимир Базан и многие-многие другие. Слушала когда-то лекции в Сорбонне, когда училась там на факультете Славянской Цивилизации на метризе «Развитие философской мысли в России», преподаватели, профессора высочайшего уровня. Многих из этих людей, увы, уже нет в живых. Личное знакомство с такими творцами, деятелями культуры и образования без сомнения обогащало и обогащает и мой внутренний мир, и мою поэзию! Многим из них я посвятила свои стихи.

Возможно, может показаться из моего интервью, что вся моя жизнь – это сплошные розы без шипов, шоколад, пряники, шампанское. Конечно, это не так. Везение в чем-то одном – бесспорно большом! – а лучше сказать в трех областях – ведь Дар Божий таланта – это тоже огромное «везение», и жизнь в этой удивительной стране, Франции, в чарующем своей неповторимой аурой Париже – третье «везение» – предполагает обратную сторону медали. Я вполне осознаю, что, когда Бог дает так много (плюс к тем перечисленным «везениям» еще и острый аналитический ум, высокий уровень интуиции и женский магнетизм, – может, это всё и нескромно звучит), в противовес на балансе должна была быть какая-то пирамида булыжников чего-то «невезучего». В моем случае, это то, что долгие годы (несмотря на то, что я все это время много работала в области литературы) ко мне никак не шло Признание моего таланта и всего труда моей души. Словно блокировка какая-то стояла всё время! Лишь вдруг, неожиданно, но так долго ожидаемо, в последние четыре года всё как-то побежало ускоренными темпами в этом направлении. И даже посыпались разные творческие предложения! Для выступлений в Москве, разных городах России. Для работы в кино (киносценарии). И вот ведь парадокс: если бы всё это было десять лет назад, включилась бы немедленно в эту «гонку»! И уверена, что всё и везде бы успела. А сейчас… приходится от ряда предложений отказываться. Потому что ни физически (многочисленные поездки и выступления по нашей огромной стране, России), ни психологически (например, написание сразу трех сценариев в течение менее восьми месяцев) такие нагрузки на данном этапе жизни не выдержать. Поезд успеха и признания пришел ко мне с опозданием (где-то «застрял» когда-то в пути, то ли заторы вьюжные остановили его на годы, то ли авария была, и долго его чинили, поди знай). Вот такой парадокс жизни: Фортуна Удачи, на своем колесе, которая долго почему-то стояла ко мне задом, наконец, повернулась ко мне передом и протягивает руку с разными драгоценностями «На, бери!», а взять всё (и реализовать всё), что дает, на данном этапе жизни не получается. Хотя я прекрасно понимаю: конечно, лучше так, чем то, что было годы назад! Когда стучалась в разные двери, а они мне почему-то не открывались. Был какой-то ужас «одинокого голоса в пустыне большой цивилизации», что порой меня доводило до состояния депрессии и мыслей о самостоятельном прерывании этих мучений. Вообще все творческие люди, как я давно поняла (зная столько историй жизни, которые видела лично!), несмотря на всю силу характера, на самом деле, часто – люди очень ранимые и практически все глубоко переживают отсутствие признания их таланта. И наоборот, вдохновляются на новые творческие подвиги, когда их признают, хвалят, восхищаются их творениями и ими самими.

Лада Баумгартен: Скажите, а как родные относятся к вашей писательской деятельности? Одобряют, поддерживают?

Софья Оранская: Конечно, поддерживают и помогают. Как же без этого!

Лада Баумгартен: А чем вы любите заниматься в свободное время?

Софья Оранская: Смотреть фильмы – Классику Мирового Кино! Мировой Кинематограф – 1930-1970 гг. – это просто Кладезь Шедевров! Есть шедевры и после 1970 гг., но их меньше. Я получаю от этого невероятное удовольствие. А потом: меня это подталкивает на новые – собственные – Идеи! Но надо заметить, что моя творческая натура не оставила меня в покое даже во время просмотра этих фильмов. Я стала по ходу просмотра их анализировать и писать свои небольшие рецензии и отмечать, как это делается в кинокритике на интернете, по 10-бальной шкале уровень фильма. Я не кинокритик! Но ведь я человек, который знает, КАК фильм делается. И я сценарист (училась на 2-годичных вечерних курсах сценаристов во ВГИКе). И знаете, мой критический анализ фильмов очень отличается от того, что пишут обычно кинокритики: у них везде разбор только на уровне идеи, работы режиссера и актерской игры. А я пишу резенции – у меня охват веером, я анализирую сразу несколько вещей: сценарий, работу режиссера, актеров, оператора, художников по костюмам и декору, музыкальный фон. Вот в звуке я до сих пор не разбираюсь! Не способна понять, что там хорошо и что плохо. Парадокс, не правда ли? Муж – звукооператор кино, но он меня никогда не посвящал в тайны своего ремесла. Так вот у меня уже собралось таких рецензий на большую книгу! Только всё это надо редактировать и доводить, конечно, «до ума», «чистить». Я ведь писала это просто для себя. Может, когда-нибудь издам. Оригинальность моих рецензий как раз в том, что, в отличие от профессиональных кинокритиков, я не касаюсь идейной стороны фильмов, но даю разбор их «технической» реализации.

Есть еще блокноты, куда я записываю понравившиеся цитаты из просмотренных фильмов. Там тоже много интересного! Например, из американского фильма «Последний раз, когда я видел Париж». Внучка: «Почему взрослые пьют молоко, когда у них хорошие зубы?» Дедушка: «Это чтоб кормить бабочек в животе, которые пархают. Молоко их успокаиваю». Внучка: «Но как они туда попадают?» Дедушка: «С шампанским. Они живут в газиках, и в животике газики лопаются, а бабочки порхают и не дают заснуть». У нас в России сейчас какой-то шлягер, песню крутят часто по радио про бабочек в животе. Я подумала: кто сочинил эту песню? Видел, наверно, этот старый американский фильм и вдруг родилась идея для песни. Или вот гениальная фраза из американского фильма 1990 гг. «Бесстыдное предложение», где один молодой архитектор дает мастер-класс для дебютантов и говорит: «Луи Кан сказал: „Каждый камень хочет самовыразиться“.» Он имел в виду – в архитектуре. Гениально сказано! Очень понравилась фраза в новом российском фильме «Довлатов» (он был представлен на кинофестивале «Золотой Орел» в этом году). Там голос за кадром главного персонажа, писателя Довлатова: «В журналах сейчас такая тенденция. Бездарность – это плохо. Талант настораживает. Гений наводит ужас. Самый лучший вариант – умеренная литературная способность». В общем, там много таких цитат, в моих кино-блокнотах. Может, тоже когда-нибудь издам. Или в той же книге моих кино-рецензий.

Читать же стала меньше. Да уж огромное количество книг было прочитано с ранней юности.

Еще немного рисую, но это не для выставок (в этом таланта, как в литературе, не обнаружено). Это просто для себя. И очень люблю путешествовать. Много стран посетила и в самой Франции (несмотря ни на какие сложности в нашу эпоху здесь, все-таки это прекрасная страна!) была почти везде, от Атлантики до Средиземноморья. Была несколько раз в Германии. Путешествия тоже невероятно обогащают!

Лада Баумгартен: Есть ли у вас свой девиз?

Софья Оранская: Есть девиз. На гербе семьи графов Строгановых было написано: Ferram opes patriae, sibi nomen – «Отечеству принесу богатство, себе оставлю имя». Эта фраза была у древних римлян. В моем случае мое богатство – это мои литературные Труды. Я – патриот России, но в политику никогда не вмешивалась. И мне очень жаль, что на Западе и в том числе во Франции в настоящее время такое отношение к России. Моя же миссия – как ее понимаю – это сохранение и обогащение русского языка и литературы. Всё, что могу, моим посильным трудом, моим творчеством – ради сохранения высокого общего культурного и, конечно, идейного и языкового уровня России.

Лада Баумгартен: Что бы вы пожелали читателям нашего с вами интервью?

Софья Оранская: Как сказал когда-то в одном из многочисленных интервью выдающийся актер России Николай Караченцов: «У многих людей есть какой-нибудь талант. Но немногие его угадывают». Я бы пожелала: угадайте ваш талант! И развивайте его. На благо людей. На благо русской Культуры. Ну, а если не можете найти особых талантов, то тоже не беда. Я вообще считаю, что место для Творчества есть в быту, в отношениях между людьми. Да простой пример из моей жизни. Всегда любила собирать у себя дома знакомых русских, друзей в Париже. Один раз собирались не у меня, а у одного друга-художника. Он попросил меня налепить пельменей, т. к. одному было не справиться, на 15 человек. В общем, мои пельмени оказались такими вкусными, что люди просили добавки, а уже не было. Но самое интересное: встречала этих людей много позже, на разных мероприятиях в русском культурном Париже. И многие мне говорили: «А я помню, как мы собирались на Старый Новый год у K*. Ну, какие ж вкусные были Ваши пельмени!» Вот вам и вид «бытового» Творчества. Творите жизнь! Всегда можно найти – как и в чем.

Добавить комментарий